Ивлин Во


Переход, длинною в жизнь: от эстетства, эпикурейства и порхания в светском обществе, через путешествия и экспедиции, — к разведкам, участию в войне и подлинной зрелости. Писатель, критик и драматург Дмитрий Бавильский делится своими впечатлениями от дневников Ивлина Во.


paslen пишет:
Во не вёл дневник постоянно, только когда вспухала повышенная витальность (как в юности) или возникали «информационные поводы» в виде путешествий (на Шпицберген, или в Эфиопию на коронование императора или Нюренбергский трибунал, а то — в Южную Америку к индейцам или к францисканцам на Гоа), поэтому, как раз из-за многочисленных и длительных перерывов, интересно смотреть на стиль, меняющийся вслед за человеком.

Важно следить за выразительным течением чужой жизни, в которой много всего было и которая, в конечном счёте, приводит ни к чему. Точнее, в ничто.

Во начинает вести дневник совсем молодым, борзым и уже как бы окончательно сформировавшимся.
Дело даже не в снобизме (его нет) и аристократизме восприятия, но особой манере смотреть на мир и на себя в этом мире.

Во воспринимает своих лондонских приятелей из высшего общества (атмосфера этих записей отчасти напоминает дух его лучших романов), как и запредельно высокий (материально и культурно) образ жизни в центре богатой имперской столицы единственно возможной данностью.

Данностью, которая только с непривычки и от отсутствия опыта кажется максимально яркой и выпуклой, а дальше, год за годом, краски её начинают тускнеть.

Легкость призвания и признания, а так же врождённый артистизм не оставляют судьбе никаких альтернатив — ближайшее окружение и даже самая отдалённая социальная реальность, всё это сочится комфортом и эпикурейством.

Путешествуя по Югу Африки, Во замечает: «…как часто в Лондоне, когда пресыщенность порождает скепсис, начинаешь думать, не является ли роскошь фальшью, не путаем ли мы расточительность с совершенством. Когда же после нескольких недель лишений (не стоит их преувеличивать), когда приходится довольствоваться безымянными и недатированными винами, сигарами с Борнео или Филиппин, мы вновь наслаждаемся жизненными благами и понимаем, что вкус — по крайней мере, если речь идёт о чём-то конкретном — вещь подлинная и неотъемлемая. Примиримся же с этим...» (09.02.1931) (144-145)

Вот и выходит, что и он такой, остроумный и напористый — тоже однажды соткавшаяся данность, постоянной напускной бодростью и весёленьким критицизмом некстати напоминая юношеские письма Чехова, розовощёкость которых — не от обилия жизненных соков, но знамение будущей болезни.

Так и понимаешь, что краткость и чёткость этих, телеграфного стиля, довоенных заметок основана на тотальной неуверенности в себе человека, ищущего своё место в жизни.

Безработица, постоянные поиски заработков, изматывающее преподавание, неудачи на журналистском поприще —всё это формирует энергичную и задиристую модернистскую лапидарность, перечитав которую в старости, Во ужаснётся (пошлости и безапелляционности).

Этому постоянному взгляду на себя со стороны.

Разбирая очередную театральную премьеру 7 августа 1921 года, Во неожиданно обрывает себя: «Замечание тривиальное, прошу будущего редактора это замечание при публикации выбросить» (37)

Выходит, что литература — то, что его «спасло» от самого себя, хотя и не оберегло от постоянных загулов и беспробудного пьянства, зашкаливающего (но без буковщины и красований) во все сезоны ивлинской жизни.

«Какая, в сущности, пустая вещь этот дневник! Ведь я почти не записываю в нём что-то стоящее. Всё по-настоящему важное, думаю, лучше хранить в памяти; дневник же в основном, состоит из «Магазины — утром, кинематограф — днём». Надо постараться сделать его более… Но это небезопасно» — записывает в тетрадь 17-летний подросток 6 сентября 1920 года (27)

В отличие от человека, ведущего дневник, ты знаешь, что вся эта трата времени и здоровья будет незряшной и Во не сгинет, подобно соратникам по богемке и беспробудству, в толще веков, но станет известным писателем (вот и даже мы, на самом краю Ойкумены Во любим и ценим), поэтому и следишь прицельно за «портретом художника в юности» и твой читательский интерес, надо отдать этой книге, вышедшей через десять лет после смерти автора, должное.

А потом приходит зрелость и пора путешествий, репортерских и просто по-хемингуэевски сочных: так мужественные мужчины, подобно героям романтических времён, ищут не только сильных впечатлений, но и материалов для новых книг.

Травелоги у Во выходили регулярно, впрочем, и сами записи довоенных лет вполне тянут на самодостаточный и практически законченный «дневник путешествий».

В книги попадает всё самое интересное, тогда как самые обширные путевые заметки дневников посвящены всему, что обычно остаётся за кадром экспедиций — дороги (так как именно тогда, на борту корабля возникают время и возможность сделать пространную запись), переговоры, питание, психологические или физиологические срывы.

«В понедельник у Уиллемсов познакомился с доктором Ротом, стариком самоуверенным и малоприятным. Сказал, что готов, если я возьму на себя все расходы, отвезти меня в верховья Эссекибо — единственное место, где ещё сохранились исконные индейцы.
Сказал, что путешествие потребует трех месяцев и 300 фунтов. Вначале к его предложению отнёсся равнодушно, однако, поразмыслив, проявил больший энтузиазм, ведь по возвращении можно было бы написать хорошую книгу. На следующий день губернатор пригласил меня поехать с ним в Мацаруни, и в продолжение этого путешествия, вплоть до вчерашнего вечера, я всё более утверждался в мысли, что предложение доктора Рота, скорее всего, приму…» (01.01.1933) (150-151)

Наблюдательность и точность, выработанные в «начальную пору» помогают постоянно разрастающимся записям держать всевозрастающий читательский интерес, накручивая ручку «громкости» восприятия по всем направлениям от усталости до запахов, цветов и звуков.

Важная технологическая особенность, отличающая биографические бумаги Во: рефлексия их направлена наружу и движима не мыслями и чувствами (это к Во придёт много позже, когда он «остепенится», точнее, заматереет и станет менее подвижной, но постоянно, непрерывно всем интересующейся и развивающейся знаменитостью), но событиями и проявлением внешнего.

Для того, чтобы такие записи формировались постоянно, нужно очень активно жить, провоцируя вокруг «геомагнитные возмущения» реальности, постоянно перемещаться в пространстве и много общаться с самыми разными людьми.

Хотя бы и с высоты своего птичьего полёта (понятно ведь, что человек, написавший хотя бы одну полноценную книгу <а сколько их таких у Arthur Evelyn St. John Waugh>, находится уже не рядом с нами, но где-то в параллельном, а то и перпендикулярном измерении; тем более, если он завзятый модернист и «католический писатель»: «умер и подглядывает», как любит говорить в таких случаях моя мама).

Самыми же интересными и протяжёнными (несмотря на все потери тетрадей и сознательные умолчания) оказываются дневники Во военных лет.

Поначалу как-то не вяжется, что эстет и мизантроп, чьим первым трудом стала биография прерафаэлита Россетти запишется добровольцем и станет настаивать на том, чтобы его забрали, приписали, использовали.

И попадёт в разведку, пройдёт всяческие курсы (в том числе и дешифровщиков), станет капитаном и командиром Четвёртой роты, защищающим Ирландию от возможного вторжения противника.

Затем будет принимать участие в неудачной морской экспедиции в Западную Африку (для захвата Дакара), высаживается в Ливии, воюет на Кипре и в Хорватии, встретится с Тито, попадёт в авиакатастрофу, короче, будет вести себя как герой голливудского боевика, а не интеллектуал и мечтатель.

Между прочим, параллельно всей этой травматичной геополитической мешанине регулярно рожая очередных детей и сочиняя свои лучшие книги.

Так, «Возвращение в Брайдсхед» написано после травмы при неловком приземлении на курсе парашютистов и отправкой в Югославию.

Кажется, именно здесь его фирменная желчь разливается шире любых берегов поскольку жизненный абсурд, к которому Во невероятно чуток (обратная сторона повышенной тревоги) не просто нарастает, но всё время зашкаливает, а дистанция с другими людьми практически (sic!) исчезает, по вполне понятным причинам сходит на нет.

В «Критском дневнике», пытаясь спрятаться где-то от солнца, между постоянными бомбардировками, Во замечает: «Только тут я понял, что на войне нет ничего более ценного, чем подушка, и с тех пор всегда возил её с собой, пока в александрийской гавани не выбросил в помойное ведро: к тому времени она пришла в полную негодность, к тому же пропиталась маслом…» (237)

В привычно меланхолической манере Во фиксирует всевозрастающие случаи педерастии (за кого-то он даже успевает впрячься защитником на суде) и психоаналитической активности: ведь военнослужащим, вместо подготовки к очередной секретной операции, зачем-то, навязывают штатные фрейдистские обследования.

07.02.1942. "Беспокойство командования вызывает нестабильная психика офицеров, поступающих в армию из школ подготовки офицерского состава. Очень многих из них после потери сознания приходилось отчислять из полков как непригодных к несению боевой службы. А потому, следуя примеру римлян, изучавших «Сивиллины книги», было решено от полной безысходности обратиться к психологам. А поскольку эти несчастные ни разу в жизни не видели ни одного офицера и не представляли себе, кого им лечить, они набросились на нас, решив, что мы-то им, скорее всего, и нужны. Боюсь, мы совершенно сбили их с толку. Со мной проводил собеседование какой-то неврастеник а форме майора, который попытался приписать мне «фрустрацию на всех стадиях отроческого становления». При этом о сексе не было сказано ни слова: по всей видимости, его предупредили, чтобы этой темы он не касался. Он так же ни разу не упомянул религию, и в конце нашей беседы я прочёл ему небольшую богословскую лекцию…»(251)

Невозможно придумать что-то более чуждое человеку (тем более, умному и тонкому индивидуалисту), чем война, однако, почему-то меня всё не оставляет впечатление, что Во, несмотря на постоянные попытки вырваться к семье, вернуться к письменному столу и заняться привычной творческой работой, кайфовал тогда по полной программе.

А после войны, несмотря на новые книги и всемирную славу, новых детей и постоянные разъезды, уже не жил, но доживал. Тлел.

Нет-нет, не то, чтобы война его сломила (такого надломишь) или помогла понять что-то запредельное (повторюсь, к реальности Во с самого начала относился как к нерушимой данности), просто более ярких впечатлений ему уже не выпадало.

У Юлии Друниной есть стихотворение о схожем чувстве.
Могла ли я, простая санитарка,
Я, для которой бытом стала смерть,
Понять в бою,
Что никогда так ярко
Уже не будет жизнь моя гореть?

Да, уж, теперь уже никто не будет гнать его по освобожденной Италии, застывшей в ожидании коммунистического нашествия — ведь если соседские Балканы обречены стать большевистскими колониями, то после разгрома Муссолини от русского присутствия вот уж точно никто не застрахован — и папа Римский tete-a-tete не станет внимательно выслушивать доклад о притеснении католиков хорватскими партизанами.

Что ещё остаётся? Заводить новых нелюбимых детей, дружить с Грэмом Грином, книги которого не перевариваешь, ходить к мессе, мучиться бессонницей, постоянно обещая себе завязать с вином и транквилизаторами.

Ну, или подсунуть отцу Муртагу, зашедшему на чай, «Дневник сельского священника» Жоржа Бернаноса, чтобы посмотреть как он на эту книгу отреагирует и что из этого выйдет.


Обсудить в блоге автора

Редакция кириллического сегмента LiveJournal