Дмитрий Борисович Ломоносов ведет уникальный блог. Он инвалид II Мировой войны, бывший кавалерист, бывший узник гитлеровских лагерей для военнопленных, сын репрессированных родителей, погибших в сталинском ГУЛаге. Ему 89 лет, но в месяц он выкладывает в блог по одному большому посту — очередной странице своих мемуаров. Из них можно почерпнуть много интересных и страшных подробностей о жизни в военное время.

Дмитрий Борисович приветствует читателя:
Мне довелось прожить долгую жизнь. Достаточно для примера сказать, что мои отец и мать родились в XIX веке, я же – копчу небо XXI-го.

Мое детство – эпоха керосиновых ламп, дровяных печей, извозчиков, самоваров и тогдашних признаков прогресса – примусов и детекторных радиоприемников с наушниками.

А теперь, на закате жизни я «плаваю» в мире мобильной видеосвязи и интернета. Темпы прогресса все ускоряются. Могу лишь предполагать, что вскоре за границами моего пребывания в этом мире, средства человеческого общения и другие достижения цивилизации дойдут до фантастических высот и станут доступны моим потомкам, но, увы…
Как сказал поэт:

«Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! не я
Увижу твой могучий поздний возраст,
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего. Но пусть мой внук
Услышит ваш приветный шум, когда,
С приятельской беседы возвращаясь,
Веселых и приятных мыслей полон,
Пройдет он мимо вас во мраке ночи
И обо мне вспомянет….»


Дмитрий Борисович — о своем прибытии в последний из лагерей:
Дальнейшего пути от места разгрузки вагонов до лагерного лазарета я не помню, вероятно я находился в полубессознательном состоянии.

Как рассказывал мне позже санитар лазарета, сортировку «груза» пришлось выполнять ему с группой коллег, возглавляемых русским военнопленным лагерным врачом – бывшим флотским врачом доктором Дьяковым.

Груда тел, лежавших на платформе станции, представляла собой омерзительное зрелище: грязные, вонючие скелеты, облаченные в рваные замызганные шинели, с лицами покрытыми струпьями, живые вперемежку с мертвыми…. Обнаружить среди них еще живых было несложно: на живых чуть ли не сплошным слоем копошились вши…

Живых вповалку грузили в кузов грузовика и везли в лазарет в барак санобработки. Там их одежду отправляли на термообработку в автоклавах, стригли наголо, покрытые волосами части тела обрабатывали каким-то специальным раствором и направляли под душ.

Первый раз пришел в себя на бетонном полу душевой кабины под струями горячей воды. Второй раз, очевидно, после того, как меня чем-то укололи или дали что-то понюхать, - прислоненным к стеклу рентгеновского аппарата, к которому меня пытались приставить два санитара, а я всякий раз сползал на пол.

И окончательно пришел в себя, обнаружив лежащим голым на нижней полке двухэтажной койки на шинели, прикрытым сверху своим тряпьем. Почувствовал даже некоторое блаженство от того, что меня не жрали вши. Не ощущалось и привычное чувство голода, хотя не помню, когда перед этим пришлось что-то пожевать….

Прежде всего, стал осматривать и ощупывать себя. Обнаружил, что почти не могу двигаться. Кости спины болели от жесткого ложа, но повернуться или подоткнуть под себя шинель нет сил. К ногам как будто привязаны пудовые гири, поднять которые нет возможности. Руки, также отягощенные неимоверной тяжестью, движутся с огромным напряжением сил.

Ног по-прежнему не чувствую, ступня правой ноги и пальцы левой - черные, очевидно отмороженные. Кто-то сунул мне под нос кусок стекла. В нем я увидел отражение своего лица и не узнал в нем себя. В стекле на меня смотрел череп, глазами, провалившимися в ямы глазниц. Вместо носа - узкая полоска хряща, нет ни щек, ни губ, ни подбородка. На костях черепа болтается морщинистая серая кожа, сквозь которую проступает рельеф чеюстей. Ощупывая себя, убедился, что все тело - голый скелет, на который напялена такая же серая морщинистая кожа, не скрывающая очертаний костей. Вместо «пятой точки» (места, которым сидят) - кости таза с провалом между ними. Нога у тазобедренного сустава обхватывается кистью руки так же, как рука у запястья. Хотелось закрыть глаза и вновь провалиться в небытие, я останавливал себя напряжением воли. Вокруг себя стал слышать голоса разговаривающих между собой соседей, лежавших рядом. Они обсуждали в этот момент мое возвращение к жизни. Я подал голос, он тоже был не мой, какой-то хриплый дискант.

Выяснил, что происходит вокруг меня. Узнал, что нахожусь в лазарете очередного на моем пути лагеря Stalag XB, расположенного где-то между Гамбургом и Бременом. Этот лагерь - интернациональный, в нем содержатся военнопленные, наверное, из всех европейских стран. Для советских военнопленных предназначен отдельный блок, изолированный ото всех и отличавшийся особо строгим режимом.


Дмитрий Борисович рассказывает о лагерной жизни:
Откуда-то появился человек, попросивший у меня разрешения сделать мой портрет. Назвавшись художником, он сказал, что накопил уже много рисунков, которые, в дальнейшем, расскажут потомкам о пережитом нами во время войны. Вероятно, мой скелетообразный вид типичного дистрофика показался ему достойным для увековечивания.

Чтобы придать мне удобное для позирования положение, он подтащил меня к спинке кровати, оставив в полусидячем положении. Было очень неудобно и больно опираться на несуществующие ягодицы, но, ради искусства, я терпел. Поработав некоторое время, так и не показав мне свое «творение», он удалился, оставив меня в том же положении. С невероятным трудом я сполз, вновь кое-как улегшись на подостланную шинель.

Разглядел медицинскую карту, оставленную доктором Дьяковым на тумбочке. Не разобрав написанные по-латыни и по-немецки медицинские заключения, обратил внимание на показатели измерений, вес - 26 кг!. На схеме легких заштрихована их правая часть.

Возвращение к жизни сопровождалось усилением чувства голода. Не в силах сдержаться, я как-то слопал не только собственную утреннюю порцию маргарина и сахара, но и порцию, предназначенную лежащему надо мной Васе. Его справедливое возмущение я погасил, пообещав отдать завтрашнюю пайку хлеба, что и пришлось выполнить….


Дмитрий Борисович повествует о дне освобождения:


26 апреля фронт подступил вплотную. Знакомые звуки рвущихся и воющих на подлете мин и снарядов, пикирующих бомбардировщиков, фонтаны разрывов. Все это вплотную к ограде лагеря. Но ни одна мина, снаряд или бомба, пущенные с той или другой стороны, в лагерь не залетели. Только «шальные» пули и осколки свистели и шлепались изредка о стены бараков.

Трое суток с 26 по 29 апреля лагерь находился на ничейной полосе между позициями немецкой и союзников. Те обитатели нашего барака, кто мог ходить, предпочли находиться снаружи, несмотря на моросящий дождь и весеннюю прохладу, удалившись подальше от ограды.

Я же, вместе с несколькими «неходячими», оставался в бараке, подавляя в себе невольный страх от еще незабытой фронтовой музыки.

Подобравшись к окну, я получил редкую возможность, практически не рискуя жизнью, вплотную наблюдать за ходом боя. Стало понятно, зачем жители хуторка вырыли себе убежища у стен лагеря: здесь они были в относительной безопасности. Я пытался представить себе, что могло быть, если б лагерь находился между позициями советских и немецких войск! Я неоднократно видел, как стоило какому-нибудь населенному пункту оказаться на территории, занятой противником, как он подвергался ожесточенному обстрелу и бомбардировке, невзирая на то, что там находились мирные жители. И в наше время тактика военных командующих не изменилась. Достаточно вспомнить штурм Грозного, Юислан и Дубровку….

Все эти трое суток англичане методично и беспрерывно обрабатывали немецкий передний край, ночами освещаемый ракетами, артиллерийским, минометным огнем, бомбежкой и штурмовкой с воздуха. Сначала немцы отвечали им довольно интенсивно, затем их огневые средства были подавлены. Днем 29 апреля, англичане решились на атаку, шли, даже не пригибаясь, поливая впереди себя огнем из автоматов. Если еще и оставался у немцев кто-нибудь живым в полуразрушенных блиндажах, то он был оглушен и полностью деморализован от такой плотности огня.


Дмитрий Борисович рассказывает о жизни бывших узников концлагерей вскоре после освобождения:


Освободившиеся из плена и рабства люди буквально упивались свободой. Поскольку питание было более, чем достаточным, главной заботой стала добыча спиртного. Рыскали по окрестностям, меняли продукты и одежду на спирт и самогон (в лагере был склад, забитый поношенными одеждой и обувью. Там я подобрал себе вполне приличные вельветовые штаны, рубаху, зеленый немецкий френч и крепкие ботинки). Обитатели одного из корпусов разъезжали по окрестностям на автомобиле без шин, на дисках.

Увлечение спиртным привело к трагическому происшествию. Где-то неподалеку обнаружили целую бочку, установленную на двухколесной повозке, наполненную спиртом. Ее ночью приволокли к одному из корпусов. В какой-то из медицинских лабораторий проверили, не отравлен ли, и всю ночь распивали всем населением этого корпуса. А к утру уже выяснилось, что спирт был чем-то отравлен. Люди стали корчиться в судорогах, задыхаться и умирать. Срочно был поднят на ноги весь медицинский персонал лагеря, примчались и американские санитарные автомобили. Развернули прямо на газоне у корпуса лазарет, стали промывать желудки, но напрасно. Из всех, пребывавших в этом корпусе 400 человек спаслось лишь несколько, потерявших зрение, несколько человек были парализованы. Так и осталось неизвестным, не специально ли была подкинута эта отравленная бочка спирта.

Среди населения лагеря оказалось много молодых женщин и девушек. Естественно, стали завязываться скоротечные романы и любовные связи. Вечерами в моей палате соседи по лазарету с восторгом делились своими достижениями на этом поприще. Я, еле передвигавшийся с помощью костылей, к тому же не успевший приобрести опыт в таких делах, с немалой завистью выслушивал их красочные описания любовных утех. Днем же, сидя у входа в здание на лавочке, с интересом поглядывал на прогуливавшихся мимо девиц, успевших приобрести европейские прически и нарядившихся в трофейные платья, щеголяя коленками и вырезами.

Появились вскоре и советские газеты, переполненные сообщениями о том, как встретил Победу народ, как по всей стране проходят митинги, на которых трудящиеся высказывают огромную благодарность Партии и Правительству за заботу о народе, славят товарища Сталина за гениальное руководство Красной Армией в достижении Победы над врагом. После пережитого, эти газеты читать не хотелось.

<...> Особая история – жены… Считая, что их мужья погибли (некоторые получили извещения «похоронки»), два-три года не имея от них вестей, многие обзавелись новыми семьями и нарожали детей… Я помню, что, как правило, в большинстве случаев «неверные» жены горько каялись в этом, объясняя, что были убеждены в гибели своих мужей. Просили прощения, обещая любыми средствами искупить свою неверность. Помню, как в одном письме было сказано: « …буду тебе, дорогой мой любимый ноги мыть и юшку ту пить…». Насколько я помню, в большинстве случаев, мужья готовы были простить своим женам.

Письма с родины, обычно читали вслух, их содержание переживали все вместе. Те, кто еще ответа не дождался, ждали его с трепетом: каждый ответ нес с собой не только радость, но и страдания… Среди солдат было много малограмотных, а то и совсем неграмотных. Мне, как «грамотею», приходилось писать под диктовку письма и читать ответы.


Подписаться на блог автора

Редакция кириллического сегмента LiveJournal
СЧАСТЛИВЫЙ СТАРИК
Счастливый старик этот Дмитрий Борисович Ломоносов.
Ведь он видел победу!
И его страдания окончились.
Я не люблю американцев, наших геополитических противников, но, справедливости ради скажу, что некоторыми их поступками я не могу не восхищаться. Например, когда они освободили в 1945 году концлагерь Дахау, то сначала позволили освобождённым узникам (тем, кто ещё мог стоять на ногах) самим расправиться с некоторыми немецкими вертухаями вручную. Бывшие узники их забили лопатами. А всех оставшихся охранников Дахау американцы поставили у стены концлагеря и расстреляли из пулемёта. Молодцы!
Разумеется, всякие охранники, вертухаи и каратели, будучи схваченными и обезвреженными, не могут рассматриваться как военнопленные. Солдат, взятый в плен на поле боя с оружием в руках, достоин гуманного отношения. Потому что он, сражаясь с противником, сам подвергался равной опасности. Солдат есть солдат. Его нельзя бить и мучить в плену. А вооруженные КАРАТЕЛИ, издевающиеся над пленниками -- это не солдаты, а мразь человеческая, и поэтому никакого гуманного отношения к себе не заслуживают. Перевоспитывать их бесполезно.
Всех карателей рано или поздно настигает жуткая участь охранников Дахау. Неминуемо.
Только хардкор, только лопатотерапия!


Edited at 2014-02-19 04:01 pm (UTC)