синий бархат


Мы нашли для вас самую невероятную рецензию на фильм Дэвида Линча «Синий бархат». Невероятную не только потому, что эта кинокартина вышла в широкий прокат аж в 1986 году, но потому, что в оценке картины автор, блогер makekaresus, опирается на понятийный аппарат Фридриха Ницше, Карла Густава Юнга и Жана Бодрийяра.
Наслаждайтесь.

Очаровывающий эффект трагикомических мизансцен с участием Фрэнка Бута и его банды безусловно связан со специфическим мифологическим универсумом авторского дискурса (крайне неуловимая и эстетская мифологема Дэвида Линча). Линч наиболее удачно иллюстрирует классический тезис постмодерна о подмене этике эстетикой. Этика ницшеанским галопом перескакивает через традиционные моралистичные бинаризмы, дабы раствориться в густом смоге эстетической мифологемы. Линч дает оценку сексу, насилию, коммуникации с вершины трансгрессии. И персонификацией всего трансгрессивного становится чудовищный Фрэнк. Этот образ вышел у Линча перфекционистски отточенным: каждый жест или слово, редкий коммуникативный акт наполнены ритуальной двойственностью (символической двусмысленностью). В промежутках между чудовищно ситкомовскими зарисовками на тему подростковой романтической «агапе» режиссер разыгрывает напряжённую (интенсифицирующую) религиозную мистерию. Это – буквально «пассия» (страдания) о Зле; конечно, эстетизированном зле. К примеру, в сцене симулятивного изнасилования Дороти репрезентирована ритуализованная калька полового акта, перенасыщенная мифологическими деталями и психологически гипертрофированная. Каждая подробность соития искажается до своей двусмысленной пародии, где за поверхностью утрированной жестокостью прячется содержательное ядро сексуальной импотенции и эмоциональной незащищенности. Здесь проглядывается средневековый диалог палача с жертвой, инвертированный до парадоксальных следствий, где инсайдером-победителем остается удовлетворенная жертва. Семиотическая детализация киноряда и является причиной визуальной напряженности: сведенные до формализованной скупости садистские приказы («Темно!», «Не смотри мне в глаза!», и прочее, расположены по композиционным принципам классической драматургии), сверх-эмоциональная и театрально разыгранная мимика и жестуальность Фрэнка. Необходимо обратить внимание и на семиотический комплекс фетишистских объектов: ядовитый красно-синий макияж Дороти, ножницы, баллон с газом, и, естественно, повествовательное Ничто – Синий Бархат. Мы идентифицируем себя с молодым смазливым студентом в процессе вуайеристского подглядывания? Почему? Именно в силу зачаровывающего театрального действа, симулятивной постсовременной мистерии, а не по причине его сентиментальных вожделений к старшекласснице. Так что вопрос соблазнения «Синим бархатом» связан с самыми архаичными феноменами: ритуализм, мистериальность, трансгрессия, имплозия… И, конечно же, скажем веское пролетарское «нет» Жижеку: далеко не первостепенным в сцене насилия Дороти нужно называть эдипальную проблематику (трехмерное либидинальное взаимоотношение отец-мать-сын классического психоанализа); подглядывание за эфемерной повседневной властью Отца, прячущей истинное сексуальное бессилие, далеко не так важно, как сам художественный декор отображения этой власти и этого бессилия. Линч – эстетик, а не концептуалист, поэтому традиционные интерпретанты психоанализа могут возникнуть лишь невзначай, не задевая первичной художественной цели – эстетической трансгрессии повседневными методами. Мы не видели кошмарной расчлененки и самых первертивных и натуралистичных сексуальных практик, но, тем не менее, именно эта сцена остается в эстетическом смысле предельно насильственной и сексуальной. В этом и задача постсовременного культуртрегера – достигать трансгрессии художественными методами, конструировать постмодернистскую мифологию посредством кино.

Обсудить в блоге автора
Судя по отсутствии комментариев все читатели бесспорно согласны с позицией автора в вопросах возможного и невозможного.