Коллективное сознательное (lj_editor) wrote in lj_editors,
Коллективное сознательное
lj_editor
lj_editors

Трудности перевода



Известная ремарка Станислава Ежи Леца гласит: «Создавайте легенды о себе. Боги начинали именно так». О том, кто и как создавал легенды вокруг Маяковского, и о первоисточниках хлестких метафор поэта-бунтаря рассказывает shkrobius.


shkrobius пишет:

1.

SOMETHING startles me where
I thought I was safest,
I withdraw from the still woods I loved,
I will not go now on the pastures to walk,
I will not strip my clothes from my body to meet my lover the sea,
I will not touch my flesh to the earth, as to other flesh, to renew me.

(Poem of Wonder at The Resurrection of The Wheat)


2.
— Неплохой писатель, — сказал [мне Маяковский]. — Но вы переводите его чересчур бонбоньерочно. Надо бы корявее, жестче. И ритмика у вас бальмонтовская, слишком певучая. Я сказал ему, что он, к сожалению, знает лишь юношеские мои переводы, которые уже давно забракованы мною, и что теперь я перевожу Уитмена именно так - не подслащивая и не лакируя его. И я стал читать ему только что законченный мною перевод «Поэмы изумления при виде воскресшей пшеницы»...

— Занятно! — сказал он без большого восторга... Но все же в вашем переводе есть патока. Вот вы, например, говорите в этом стихотворении «плоть» Тут нужна не «плоть», тут нужно «мясо»: Я не прижмусь моим мясом к земле, чтобы ее мясо обновило меня... Уверен, что в подлиннике сказано «мясо». В подлиннике действительно было сказано «мясо». Не зная английского подлинника, Маяковский угадывал его так безошибочно и говорил о нем с такой твердой уверенностью, словно сам был автором этих стихов.

Чуковский

3.

Что нам в этом отрывке? Да много разного. Ну, во-первых, булыжное высокомерие Маяковского даже по отношению к Уолту Уитмену, которому он был очень многим обязан. Во-вторых, детская легкость приманки — на что ему еще было клюнуть, как не на мясо, излюбленную стихотворную пищу? И авторитетность судьи — не того, кто выносит суждения, а того, кто судит, того, кто заслуживает... И, конечно же, радостное самоуничижение Чуковского и готовность быть подсудимым — вполне соответствуя времени.

Но все это, в тех или иных вариантах, нам было известно и раньше. Главное не это. А главное то, что Корней Иванович, большой писатель, серьезный человек, сообщает нам, что в подлиннике было «мясо», а не «плоть», прекрасно зная (уж тут — никаких сомнений!), что в английском языке не существует двух разных слов для обозначения этих понятий! Есть одно слово: flesh — мясо, оно же плоть.

И читателю не надо знать английского подлинника и не надо угадывать его «так безошибочно», чтоб увидеть, что ему попросту дурят голову. Но зачем же так наивно, так по-детски обманывать читателя? Я думаю, Чуковский просто не мог иначе. Взявшись писать о Маяковском, он автоматически включался в ту всеобщую систему вранья, которая вокруг Маяковского существовала и непрерывно подпитывалась эманацией его личности. Можно даже сказать, что здесь не было обмана, а правдивое существование в системе лжи. Потому что и читатель, взявшись читать о Маяковском, не ждал от автора никакой правды, а ждал очередной занятной легенды и заранее обещал не замечать противоречий: Ах, обмануть меня не трудно! Я сам обманываться рад!

Кстати сказать, английский подлинник, так чудесно угаданный Маяковским, содержит, пожалуй, еще больше патоки, чем забракованный им перевод, и не дает ни малейших оснований истолковывать слово flesh как «мясо». Здесь Уитмен даже не говорит «прижмусь», он говорит «прикоснусь, притронусь». Здесь скорее, быть может, уместно «тело», но никак не «мясо».

Карабчиевский

4.

Вся земля поляжет женщиной,
заерзает мясами, хотя отдаться;
вещи оживут
—губы вещины
засюсюкают:«цаца, цаца, цаца!»

(Облако в штанах)

Обсудить в блоге автора
Tags: editors, книги
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author